Алеша уехал в Казань. Юноша хотел поступить в университет, мечтал учиться. Однако, все сложилось иначе.
По приезду в город, герой стал понимать, что в университет поступить он не сумеет. Семья Евреиновых жила скромно, прокормить еще одного человека она не могла. Алексей понимал это и старался каждый раз уходить из дома.
Вскоре Алеша стал дружить с работником типографии Гурием Плетневым. После услышанного рассказа о жизни Леши, Плетнев предложил остаться у него и заняться обучением. Юноша согласился и стал жить в огромном доме среди студентов и городской бедноты.
Утро Алексея начиналось с похода за горячей водой, а во время чаепития Гурий делился интересными газетными новостями. Плетнев трудился ночами, днем отсыпался. Когда Гурий был в квартире, Алексей работал у Волги - помогал с распиловкой дров, подрабатывал грузчиком. Так прошла зима, весна и лето.
В середине осени Алексей Пешков познакомился с Андреем Степановичем Деренковым, который был хозяином маленькой бакалейной лавки. Никто и не догадался бы, что у Деренкова часто собираются молодые люди с революционными настроениями, а в каморке - целая библиотека запрещенной литературы.
Пешков стал другом Деренкова, оказывал помощь в работе, читал разные книги. По вечерам в квартире Андрея Степановича собирались гимназисты и студенты. Эти молодые люди были совсем иные, нежели те, к которым привык Леша. Молодежь относилась с ненавистью к богатой жизни мещан, мечтала что-либо поменять в привычном укладе. Были и революционеры, которые вернулись из ссылки.
Новые друзья Алексея переживали за Россию, за судьбу родного народа. Пешкову казалось, что они озвучивают его мысли. Порой он был уверен, что повидал многое и знает больше о жизни, чем остальные..
Через некоторое время Пешков устроился работать к Семенову - хозяину пекарни. Условия труда были ужасными: подвальное помещение, грязь, безумная жара - и так четырнадцать часов в сутки! Алексей удивлялся, как рабочие все это выносят и в тайне от владельца читал им запрещенные издания.
Деренков открыл новую булочную и пригласил Лешу туда работать. Все деньги от этого заработка использовались на революционные нужды. Ночью Пешков готовит хлеб, а ранним утром доставляет его к студентам в столовую. Под мучными изделиями были спрятаны листовки, книжки и брошюры, предназначенные для раздачи "нужным" людям.
В булочной было расположено особое помещение, где собирались единомышленники. Но вскоре у полиции и городового возникли подозрения, и Алешу постоянно допрашивали.
Частым посетителем "тайной комнаты" был Ромась Михаил Антонович, которого часто называли "Хохлом". Он прошел по якутским этапам и приехал в Красновидово с писателем Короленко. В селе Хохол стал заниматься рыболовством и открыл небольшую лавочку, - все это служило "прикрытием". На самом же деле среди местного населения велась активная революционная пропаганда.
Однажды летом Ромась предложил Пешкову переехать в село. Алексей должен был оказывать помощь в продаже товара, а Михаил Антонович помог бы ему с учебой. Алеша с радостью согласился. В доме барина он много времени проводил за чтением, беседовал с хозяином, участвовал в общих собраниях с местными крестьянами.
Мещане и староста села к Михаилу относились крайне плохо. Однажды они подожгли лавочку со всем нажитым добром. Пешков находился на чердаке тогда и первым делом пытался спасти литературу, но затем выбросился из окна.
После этого случая Михаил Антонович принял решение переехать в другой город. Когда он прощался с Алексеем, посоветовал относится ко всем событиям спокойно, ибо все, что не делается - непременно к лучшему.
Тогда Пешкову исполнилось двадцать. Сильный, крепкий молодой человек с голубыми глазами. Лицо Алексея было грубоватым, с мощными скулами, но когда на нем появлялась улыбка - человек заметно преображался.
С детских пор Алешка очень сердился, когда кого-то обижали. Ему никогда не нравились жадные люди, у которых приходилось жить. Юноша всегда был готов спорить и бунтовать против несправедливости. Бабушка всегда учила внука помнить только добро, а зло - забывать. Алексей так жить не мог, он думал, что со "злом" надо бороться. Пешков сильно привязывался к хорошим людям, каких встречал практически везде. Для себя он твердо решил, что будет честным и совершать добрые поступки на благо окружающих.
Чтение литературы шло только на пользу, Алексей серьезно и тщательно выбирал книги. С ранних лет он любил бабушкины песенки и сказки, с особым трепетом вспоминал стихи Лермонтова и Пушкина...
Парень хотел быть чем-то похож на героев произведений, быть мудрым и верным своему доброму делу. Мечты об университетской учебе рухнули, неким "университетом" для него была сама жизнь. И об этом он поделился чуть позже в третьей своей автобиографической книге "Мои университеты".
Горький Максим
Мои университеты
А.М.Горький
Мои университеты
Итак - я еду учиться в казанский университет, не менее этого.
Мысль об университете внушил мне гимназист Н. Евреинов, милый юноша, красавец с ласковыми глазами женщины. Он жил на чердаке в одном доме со мною, он часто видел меня с книгой в руке, это заинтересовало его, мы познакомились, и вскоре Евреинов начал убеждать меня, что я обладаю "исключительными способностями к науке".
Вы созданы природой для служения науке, - говорил он, красиво встряхивая гривой длинных волос.
Я тогда ещё не знал, что науке можно служить в роли кролика, а Евреинов так хорошо доказывал мне: университеты нуждаются именно в таких парнях, каков я. Разумеется, была потревожена тень Михаила Ломоносова. Евреинов говорил, что в Казани я буду жить у него, пройду за осень и зиму курс гимназии, сдам "кое-какие" экзамены - он так и говорил: "кое-какие", в университете мне дадут казённую стипендию, и лет через пять я буду "учёным". Всё - очень просто, потому что Евреинову было девятнадцать лет и он обладал добрым сердцем.
Сдав свои экзамены, он уехал, а недели через две и я отправился вслед за ним.
Провожая меня, бабушка советовала:
Ты - не сердись на людей, ты сердишься всё, строг и заносчив стал! Это - от деда у тебя, а - что он, дед? Жил, жил, да в дураки и вышел, горький старик. Ты - одно помни: не бог людей судит, это - чорту лестно! Прощай, ну...
И, отирая с бурых, дряблых щёк скупые слёзы, она сказала:
Уж не увидимся больше, заедешь ты, непоседа, далеко, а я - помру...
За последнее время я отошёл от милой старухи и даже редко видел её, а тут, вдруг, с болью почувствовал, что никогда уже не встречу человека, так плотно, так сердечно близкого мне.
Стоял на корме парохода и смотрел, как она там, у борта пристани, крестится одной рукою, а другой - концом старенькой шали - отирает лицо своё, тёмные глаза, полные сияния неистребимой любви к людям.
И вот я в полутатарском городе, в тесной квартире одноэтажного дома. Домик одиноко торчал на пригорке, в конце узкой, бедной улицы, одна из его стен выходила на пустырь пожарища, на пустыре густо разрослись сорные травы, в зарослях полыни, репейника и конского щавеля, в кустах бузины возвышались развалины кирпичного здания, под развалинами - обширный подвал, в нём жили и умирали бездомные собаки. Очень памятен мне этот подвал, один из моих университетов.
Евреиновы - мать и два сына - жили на нищенскую пенсию. В первые же дни я увидал, с какой трагической печалью маленькая серая вдова, придя с базара и разложив покупки на столе кухни, решала трудную задачу: как сделать из небольших кусочков плохого мяса достаточное количество хорошей пищи для трёх здоровых парней, не считая себя самоё?
Была она молчалива; в её серых глазах застыло безнадёжное, кроткое упрямство лошади, изработавшей все силы свои: тащит лошадка воз в гору и знает - не вывезу, - а всё-таки везёт!
Дня через три после моего приезда, утром, когда дети ещё спали, а я помогал ей в кухне чистить овощи, она тихонько и осторожно спросила меня:
Вы зачем приехали?
Учиться, в университет.
Её брови поползли вверх вместе с жёлтой кожей лба, она порезала ножом палец себе и, высасывая кровь, опустилась на стул, но, тотчас же вскочив, сказала:
О, чорт...
Обернув носовым платком порезанный палец, она похвалила меня:
Вы хорошо умеете чистить картофель.
Ну, ещё бы не уметь! И я рассказал ей о моей службе на пароходе. Она спросила:
Вы думаете - этого достаточно, чтоб поступить в университет?
В ту пору я плохо понимал юмор. Я отнёсся к её вопросу серьёзно и рассказал ей порядок действий, в конце которого предо мною должны открыться двери храма науки.
Она вздохнула:
Ах, Николай, Николай...
А он, в эту минуту, вошёл в кухню мыться, заспанный, взлохмаченный и, как всегда, весёлый.
Мама, хорошо бы пельмени сделать!
Да, хорошо, - согласилась мать.
Желая блеснуть знанием кулинарного искусства, я сказал, что для пельменей мясо - плохо, да и мало его.
Тут Варвара Ивановна рассердилась и произнесла по моему адресу несколько слов настолько сильных, что уши мои налились кровью и стали расти вверх. Она ушла из кухни, бросив на стол пучок моркови, а Николай, подмигнув мне, объяснил её поведение словами:
Не в духе...
Уселся на скамье и сообщил мне, что женщины вообще нервнее мужчин, таково свойство их природы, это неоспоримо доказано одним солидным учёным, кажется - швейцарцем. Джон Стюарт Милль, англичанин, тоже говорил кое-что по этому поводу.
Николаю очень нравилось учить меня, и он пользовался каждым удобным случаем, чтобы втиснуть в мой мозг что-нибудь необходимое, без чего невозможно жить. Я слушал его жадно, затем Фукс, Ларошфуко и Ларошжаклен сливались у меня в одно лицо, и я не мог вспомнить, кто кому отрубил голову: Лавуазье - Дюмурье, или - наоборот? Славный юноша искренно желал "сделать меня человеком", он уверенно обещал мне это, но - у него не было времени и всех остальных условии для того, чтоб серьёзно заняться мною. Эгоизм и легкомыслие юности не позволяли ему видеть, с каким напряжением сил, с какой хитростью мать вела хозяйство, ещё менее чувствовал это его брат, тяжёлый, молчаливый гимназист. А мне уже давно и тонко были известны сложные фокусы химии и экономии кухни, я хорошо видел изворотливость женщины, принуждённой ежедневно обманывать желудки своих детей и кормить приблудного парня неприятной наружности, дурных манер. Естественно, что каждый кусок хлеба, падавший на мою долю, ложился камнем на душу мне. Я начал искать какой-либо работы. С утра уходил из дома, чтоб не обедать, а в дурную погоду - отсиживался на пустыре, в подвале. Там, обоняя запах трупов кошек и собак, под шум ливня и вздохи ветра, я скоро догадался, что университет - фантазия и что я поступил бы умнее, уехав в Персию. А уж я видел себя седобородым волшебником, который нашёл способ выращивать хлебные зерна объёмом в яблоко, картофель по пуду весом и вообще успел придумать не мало благодеяний для земли, по которой так дьявольски трудно ходить не только мне одному.
Я уже научился мечтать о необыкновенных приключениях и великих подвигах. Это очень помогало мне в трудные дни жизни, а так как дней этих было много, - я всё более изощрялся в мечтаниях. Я не ждал помощи извне и не надеялся на счастливый случай, но во мне постепенно развивалось волевое упрямство, и чем труднее слагались условия жизни - тем крепче и даже умнее я чувствовал себя. Я очень рано понял, что человека создаёт его сопротивление окружающей среде.
Чтобы не голодать, я ходил на Волгу, к пристаням, где легко можно было заработать пятнадцать - двадцать копеек. Там, среди грузчиков, босяков, жуликов, я чувствовал себя куском железа, сунутым в раскалённые угли, каждый день насыщал меня множеством острых, жгучих впечатлений. Там предо мною вихрем кружились люди оголённо жадные, люди грубых инстинктов, - мне нравилась их злоба на жизнь, нравилось насмешливо враждебное отношение ко всему в мире и беззаботное к самим себе. Всё, что я непосредственно пережил, тянуло меня к этим людям, вызывая желание погрузиться в их едкую среду. Брет-Гарт и огромное количество "бульварных" романов, прочитанных мною, ещё более возбуждали мои симпатии к этой среде.
Профессиональный вор Башкин, бывший ученик учительского института, жестоко битый, чахоточный человек, красноречиво внушал мне:
Что ты, как девушка, ёжишься, али честь потерять боязно? Девке честь - всё её достояние, а тебе - только хомут. Честен бык, так он - сеном сыт!
Рыженький, бритый, точно актёр, ловкими, мягкими движениями маленького тела Башкин напоминал котёнка. Он относился ко мне учительно, покровительственно, и я видел, что он от души желает мне удачи, счастья. Очень умный, он прочитал немало хороших книг, более всех ему нравился "Граф Монте-Кристо".
В этой книге есть и цель и сердце, - говорил он.
Любил женщин и рассказывал о них, вкусно чмокая, с восторгом, с какой-то судорогой в разбитом теле; в этой судороге было что-то болезненное, она возбуждала у меня брезгливое чувство, но речи его я слушал внимательно, чувствуя их красоту.
Баба, баба! - выпевал он, и жёлтая кожа его лица разгоралась румянцем, тёмные глаза сияли восхищением. - Ради бабы я - на всё пойду. Для неё, как для чорта, - нет греха! Живи влюблён, лучше этого ничего не придумано!
Он был талантливый рассказчик и легко сочинял для проституток трогательные песенки о печалях несчастной любви, его песни распевались во всех городах Волги, и - между прочими - ему принадлежит широко распространённая песня:
Не красива я, бедна,
Плохо я одета,
Никто замуж не берёт
Девушку за это...
Хорошо относился ко мне тёмный человек Трусов, благообразный, щеголевато одетый, с тонкими пальцами музыканта. Он имел в Адмиралтейской слободе лавочку с вывеской "Часовых дел мастер", но занимался сбытом краденого.
Ты, Пешков, к воровским шалостям не приучайся! - говорил он мне, солидно поглаживая седоватую свою бороду, прищурив хитрые и дерзкие глаза. - Я вижу: у тебя иной путь, ты человечек духовный.
Что значит - духовный?
А - в котором зависти нет ни к чему, только любопытство...
Это было неверно по отношению ко мне, завидовал я много и многому; между прочим, зависть мою возбуждала способность Башкина говорить каким-то особенным, стихоподобным ладом с неожиданными уподоблениями и оборотами слов. Вспоминаю начало его повести об одном любовном приключении:
"Мутноокой ночью сижу я - как сыч в дупле - в номерах, в нищем городе Свияжске, а - осень, октябрь, ленивенько дождь идёт, ветер дышит, точно обиженный татарин песню тянет; без конца песня: о-о-о-у-у-у...
И вот пришла она, лёгкая, розовая, как облако на восходе солнца, а в глазах - обманная чистота души. "Милый, - говорит честным голосом, - не виновата я против тебя". Знаю - врёт, а верю - правда! Умом - твёрдо знаю, сердцем - не верю, никак!"
Рассказывая, он ритмически покачивался, прикрывал глаза и часто мягким жестом касался груди своей против сердца.
Завидовал я Трусову, - этот человек удивительно интересно говорил о Сибири, Хиве, Бухаре, смешно и очень зло о жизни архиереев, а однажды таинственно сказал о царе Александре III:
Этот царь в своём деле мастер!
Трусов казался мне одним из тех "злодеев", которые в конце романа неожиданно для читателя - становятся великодушными героями.
Иногда, в душные ночи, эти люди переправлялись через речку Казанку, в луга, в кусты, и там пили, ели, беседуя о своих делах, но чаще - о сложности жизни, о странной путанице человеческих отношений, особенно много о женщинах. О них говорилось с озлоблением, с грустью, иногда - трогательно и почти всегда с таким чувством, как будто заглядывая во тьму, полную жутких неожиданностей. Я прожил с ними две, три ночи под тёмным небом с тусклыми звёздами, в душном тепле ложбины, густо заросшей кустами тальника. Во тьме, влажной от близости Волги, ползли во все стороны золотыми пауками огни мачтовых фонарей, в чёрную массу горного берега вкраплены огненные комья и жилы - это светятся окна трактиров и домов богатого села Услон. Глухо бьют по воде плицы колёс пароходов, надсадно, волками воют матросы на караване барж, где-то бьёт молот по железу, заунывно тянется песня, тихонько тлеет чья-то душа, - от песни на сердце пеплом ложится грусть.
И ещё грустнее слушать тихо скользящие речи людей, - люди задумались о жизни и говорят каждый о своём, почти не слушая друг друга. Сидя или лёжа под кустами, они курят папиросы, изредка - не жадно - пьют водку, пиво и идут куда-то назад, по пути воспоминаний.
А вот со мной был случай, - говорит кто-то, придавленный к земле ночною тьмой.
Выслушав рассказ, люди соглашаются:
Бывает и так, - всё бывает...
"Было", "бывает", "бывало" - слышу я, и мне кажется, что в эту ночь люди пришли к последним часам своей жизни, - всё уже было, больше ничего не будет!
Это отводило меня в сторону от Башкина и Трусова, но всё-таки нравились мне они, и по всей логике испытанного мною было бы вполне естественно, если б я пошёл с ними. Оскорблённая надежда подняться вверх, начать учиться - тоже толкала меня к ним. В часы голода, злости и тоски я чувствовал себя вполне способным на преступление не только против "священного института собственности". Однако романтизм юности помешал мне свернуть с дороги, идти по которой я был обречён. Кроме гуманного Брет-Гарта и бульварных романов, я уже прочитал немало серьёзных книг, они возбудили у меня стремление к чему-то неясному, но более значительному, чем всё, что я видел.
И в то же время у меня зародились новые знакомства, новые впечатления. На пустырь, рядом с квартирой Евреинова, собирались гимназисты играть в городки, и меня очаровал один из них - Гурий Плетнёв. Смуглый, синеволосый, как японец, с лицом в мелких чёрных точках, точно натёртым порохом, неугасимо весёлый, ловкий в играх, остроумный в беседе, он был насыщен зародышами разнообразных талантов. И, как почти все талантливые русские люди, он жил на средства, данные ему природой, не стремясь усилить и развить их. Обладая тонким слухом и великолепным чутьём музыки, любя её, он артистически играл на гуслях, балалайке, гармонике, не пытаясь овладеть инструментом более благородным и трудным. Был он беден, одевался плохо, но его удальству, бойким движениям жилистого тела, широким жестам очень отвечали: измятая, рваная рубаха, штаны в заплатах и дырявые, стоптанные сапоги.
Он был похож на человека, который после длительной и трудной болезни только что встал на ноги, или похож был на узника, вчера выпущенного из тюрьмы, - всё в жизни было для него ново, приятно, всё возбуждало в нём шумное веселье - он прыгал по земле, как ракета-шутиха.
Узнав, как мне трудно и опасно жить, он предложил поселиться с ним и готовиться в сельские учителя. И вот я живу в странной, весёлой трущобе "Марусовке", вероятно, знакомой не одному поколению казанских студентов. Это был большой полуразрушенный дом на Рыбнорядской улице, как будто завоёванный у владельцев его голодными студентами, проститутками и какими-то призраками людей, изживших себя. Плетнёв помещался в коридоре под лестницей на чердак, там стояла его койка, а в конце коридора у окна: стол, стул, и это - всё. Три двери выходили в коридор, за двумя жили проститутки, за третьей - чахоточный математик из семинаристов, длинный, тощий, почти страшный человек, обросший жёсткой рыжеватой шерстью, едва прикрытый грязным тряпьём; сквозь дыры тряпок жутко светилась синеватая кожа и рёбра скелета.
Алеша уехал в Казань. Юноша хотел поступить в университет, мечтал учиться. Однако, все сложилось иначе.
По приезду в город, герой стал понимать, что в университет поступить он не сумеет. Семья Евреиновых жила скромно, прокормить еще одного человека она не могла. Алексей понимал это и старался каждый раз уходить из дома.
Вскоре Алеша стал дружить с работником типографии Гурием Плетневым. После услышанного рассказа о жизни Леши, Плетнев предложил остаться у него и заняться обучением. Юноша согласился и стал жить в огромном доме среди студентов и городской бедноты.
Утро Алексея начиналось с похода за горячей водой, а во время чаепития Гурий делился интересными газетными новостями. Плетнев трудился ночами, днем отсыпался. Когда Гурий был в квартире, Алексей работал у Волги - помогал с распиловкой дров, подрабатывал грузчиком. Так прошла зима, весна и лето.
В середине осени Алексей Пешков познакомился с Андреем Степановичем Деренковым, который был хозяином маленькой бакалейной лавки. Никто и не догадался бы, что у Деренкова часто собираются молодые люди с революционными настроениями, а в каморке - целая библиотека запрещенной литературы.
Пешков стал другом Деренкова, оказывал помощь в работе, читал разные книги. По вечерам в квартире Андрея Степановича собирались гимназисты и студенты. Эти молодые люди были совсем иные, нежели те, к которым привык Леша. Молодежь относилась с ненавистью к богатой жизни мещан, мечтала что-либо поменять в привычном укладе. Были и революционеры, которые вернулись из ссылки.
Новые друзья Алексея переживали за Россию, за судьбу родного народа. Пешкову казалось, что они озвучивают его мысли. Порой он был уверен, что повидал многое и знает больше о жизни, чем остальные..
Через некоторое время Пешков устроился работать к Семенову - хозяину пекарни. Условия труда были ужасными: подвальное помещение, грязь, безумная жара - и так четырнадцать часов в сутки! Алексей удивлялся, как рабочие все это выносят и в тайне от владельца читал им запрещенные издания.
Деренков открыл новую булочную и пригласил Лешу туда работать. Все деньги от этого заработка использовались на революционные нужды. Ночью Пешков готовит хлеб, а ранним утром доставляет его к студентам в столовую. Под мучными изделиями были спрятаны листовки, книжки и брошюры, предназначенные для раздачи "нужным" людям.
В булочной было расположено особое помещение, где собирались единомышленники. Но вскоре у полиции и городового возникли подозрения, и Алешу постоянно допрашивали.
Частым посетителем "тайной комнаты" был Ромась Михаил Антонович, которого часто называли "Хохлом". Он прошел по якутским этапам и приехал в Красновидово с писателем Короленко. В селе Хохол стал заниматься рыболовством и открыл небольшую лавочку, - все это служило "прикрытием". На самом же деле среди местного населения велась активная революционная пропаганда.
Однажды летом Ромась предложил Пешкову переехать в село. Алексей должен был оказывать помощь в продаже товара, а Михаил Антонович помог бы ему с учебой. Алеша с радостью согласился. В доме барина он много времени проводил за чтением, беседовал с хозяином, участвовал в общих собраниях с местными крестьянами.
Мещане и староста села к Михаилу относились крайне плохо. Однажды они подожгли лавочку со всем нажитым добром. Пешков находился на чердаке тогда и первым делом пытался спасти литературу, но затем выбросился из окна.
После этого случая Михаил Антонович принял решение переехать в другой город. Когда он прощался с Алексеем, посоветовал относится ко всем событиям спокойно, ибо все, что не делается - непременно к лучшему.
Тогда Пешкову исполнилось двадцать. Сильный, крепкий молодой человек с голубыми глазами. Лицо Алексея было грубоватым, с мощными скулами, но когда на нем появлялась улыбка - человек заметно преображался.
С детских пор Алешка очень сердился, когда кого-то обижали. Ему никогда не нравились жадные люди, у которых приходилось жить. Юноша всегда был готов спорить и бунтовать против несправедливости. Бабушка всегда учила внука помнить только добро, а зло - забывать. Алексей так жить не мог, он думал, что со "злом" надо бороться. Пешков сильно привязывался к хорошим людям, каких встречал практически везде. Для себя он твердо решил, что будет честным и совершать добрые поступки на благо окружающих.
Чтение литературы шло только на пользу, Алексей серьезно и тщательно выбирал книги. С ранних лет он любил бабушкины песенки и сказки, с особым трепетом вспоминал стихи Лермонтова и Пушкина...
Парень хотел быть чем-то похож на героев произведений, быть мудрым и верным своему доброму делу. Мечты об университетской учебе рухнули, неким "университетом" для него была сама жизнь. И об этом он поделился чуть позже в третьей своей автобиографической книге "Мои университеты".
Краткий пересказ "Мои университеты" в сокращении подготовил Олег Ников для читательского дневника.
Итак — я еду учиться в Казанский университет, не менее этого. Мысль об университете внушил мне гимназист Н. Евреинов, милый юноша, красавец с ласковыми глазами женщины. Он жил на чердаке в одном доме со мною, он часто видел меня с книгой в руке, это заинтересовало его, мы познакомились, и вскоре Евреинов начал убеждать меня, что я обладаю «исключительными способностями к науке». — Вы созданы природой для служения науке, — говорил он, красиво встряхивая гривой длинных волос. Я тогда еще не знал, что науке можно служить в роли кролика, а Евреинов так хорошо доказывал мне: университеты нуждаются именно в таких парнях, каков я. Разумеется, была потревожена тень Михаила Ломоносова. Евреинов говорил, что в Казани я буду жить у него, пройду за осень и зиму курс гимназии, сдам «кое-какие» экзамены — он так и говорил: «кое-какие», — в университете мне дадут казенную стипендию, и лет через пять я буду «ученым». Всё — очень просто, потому что Евреинову было девятнадцать лет и он обладал добрым сердцем. Сдав свои экзамены, он уехал, а недели через две и я отправился вслед за ним. Провожая меня, бабушка советовала: — Ты — не сердись на людей, ты сердишься всё, строг и заносчив стал! Это — от деда у тебя, а — что он, дед? Жил, жил, да в дураки и вышел, горький старик. Ты — одно помни: не бог людей судит, это — чёрту лестно! Прощай, ну... И, отирая с бурых, дряблых щек скупые слезы, она сказала: — Уж не увидимся больше, заедешь ты, непоседа, далеко, а я — помру... За последнее время я отошел от милой старухи и даже редко видел ее, а тут вдруг с болью почувствовал, что никогда уже не встречу человека, так плотно, так сердечно близкого мне. Стоял на корме парохода и смотрел, как она там, у борта пристани, крестится одной рукою, а другой — концом старенькой шали — отирает лицо свое, темные глаза, полные сияния неистребимой любви к людям. И вот я в полутатарском городе, в тесной квартирке одноэтажного дома. Домик одиноко торчал на пригорке, в конце узкой, бедной улицы, одна из его стен выходила на пустырь пожарища, на пустыре густо разрослись сорные травы; в зарослях полыни, репейника и конского щавеля, в кустах бузины возвышались развалины кирпичного здания, под развалинами — обширный подвал, в нем жили и умирали бездомные собаки. Очень памятен мне этот подвал, один из моих университетов. Евреиновы — мать и два сына — жили на нищенскую пенсию. В первые же дни я увидал, с какой трагической печалью маленькая серая вдова, придя с базара и разложив покупки на столе кухни, решала трудную задачу: как сделать из небольших кусочков плохого мяса достаточное количество хорошей пищи для трех здоровых парней, не считая себя саму? Была она молчалива; в ее серых глазах застыло безнадежное, кроткое упрямство лошади, изработавшей все силы свои: тащит лошадка воз в гору и знает — не вывезу, — а все-таки везет! Дня через три после моего приезда, утром, когда дети еще спали, а я помогал ей в кухне чистить овощи, она тихонько и осторожно спросила меня: — Вы зачем приехали? — Учиться, в университет. Ее брови поползли вверх вместе с желтой кожей лба, она порезала ножом палец себе и, высасывая кровь, опустилась на стул, но, тотчас же вскочив, сказала: — О, чёрт... Обернув носовым платком порезанный палец, она похвалила меня: — Вы хорошо умеете чистить картофель. Ну, еще бы не уметь! И я рассказал ей о моей службе на пароходе. Она спросила: — Вы думаете — этого достаточно, чтоб поступить в университет? В ту пору я плохо понимал юмор. Я отнесся к ее вопросу серьезно и рассказал ей порядок действий, в конце которого предо мною должны открыться двери храма науки. Она вздохнула: — Ах, Николай, Николай... А он в эту минуту вошел в кухню мыться, заспанный, взлохмаченный и, как всегда, веселый. — Мама, хорошо бы пельмени сделать! — Да, хорошо, — согласилась мать. Желая блеснуть знанием кулинарного искусства, я сказал, что для пельменей мясо — плохо, да и мало его. Тут Варвара Ивановна рассердилась и произнесла по моему адресу несколько слов настолько сильных, что уши мои налились кровью и стали расти вверх. Она ушла из кухни, бросив на стол пучок моркови, а Николай, подмигнув мне, объяснил ее поведение словами: — Не в духе... Уселся на скамье и сообщил мне, что женщины вообще нервнее мужчин, таково свойство их природы, это неоспоримо доказано одним солидным ученым, кажется — швейцарцем. Джон Стюарт Милль, англичанин, тоже говорил кое-что по этому поводу. Николаю очень нравилось учить меня, и он пользовался каждым удобным случаем, чтобы втиснуть в мой мозг что-нибудь необходимое, без чего невозможно жить. Я слушал его жадно, затем Фуко, Ларошфуко и Ларошжаклен сливались у меня в одно лицо, и я не мог вспомнить, кто кому отрубил голову: Лавуазье — Дюмурье или — наоборот? Славный юноша искренно желал «сделать меня человеком», он уверенно обещал мне это, но — у него не было времени и всех остальных условий для того, чтоб серьезно заняться мною. Эгоизм и легкомыслие юности не позволяли ему видеть, с каким напряжением сил, с какой хитростью мать вела хозяйство, еще менее чувствовал это его брат, тяжелый, молчаливый гимназист. А мне уже давно и тонко были известны сложные фокусы химии и экономии кухни, я хорошо видел изворотливость женщины, принужденной ежедневно обманывать желудки своих детей и кормить приблудного парня неприятной наружности, дурных манер. Естественно, что каждый кусок хлеба, падавший на мою долю, ложился камнем на душу мне. Я начал искать какой-либо работы. С утра уходил из дома, чтоб не обедать, а в дурную погоду — отсиживался на пустыре, в подвале. Там, обоняя запах трупов кошек и собак, под шум ливня и вздохи ветра, я скоро догадался, что университет — фантазия и что я поступил бы умнее, уехав в Персию. А уж я видел себя седобородым волшебником, который нашел способ выращивать хлебные зерна объемом в яблоко, картофель по пуду весом и вообще успел придумать немало благодеяний для земли, по которой так дьявольски трудно ходить не только мне одному. Я уже научился мечтать о необыкновенных приключениях и великих подвигах. Это очень помогало мне в трудные дни жизни, а так как дней этих было много, — я всё более изощрялся в мечтаниях. Я не ждал помощи извне и не надеялся на счастливый случай, но во мне постепенно развивалось волевое упрямство, и чем труднее слагались условия жизни — тем крепче и даже умнее я чувствовал себя. Я очень рано понял, что человека создает его сопротивление окружающей среде. Чтобы не голодать, я ходил на Волгу, к пристаням, где легко можно было заработать пятнадцать — двадцать копеек. Там, среди грузчиков, босяков, жуликов, я чувствовал себя куском железа, сунутым в раскаленные угли, — каждый день насыщал меня множеством острых, жгучих впечатлений. Там предо мною вихрем кружились люди оголенно жадные, люди грубых инстинктов, — мне нравилась их злоба на жизнь, нравилось насмешливо враждебное отношение ко всему в мире и беззаботное к самим себе. Всё, что я непосредственно пережил, тянуло меня к этим людям, вызывая желание погрузиться в их едкую среду. Брет-Гарт и огромное количество «бульварных» романов, прочитанных мною, еще более возбуждали мои симпатии к этой среде. Профессиональный вор Башкин, бывший ученик учительского института, жестоко битый, чахоточный человек, красноречиво внушал мне: — Что ты, как девушка, ёжишься, али честь потерять боязно? Девке честь — всё ее достояние, а тебе — только хомут. Честен бык, так он — сеном сыт! Рыженький, бритый, точно актер, ловкими, мягкими движениями маленького тела Башкин напоминал котенка. Он относился ко мне учительно, покровительственно, и я видел, что он от души желает мне удачи, счастья. Очень умный, он прочитал немало хороших книг, более всех ему нравился «Граф Монте-Кристо». — В этой книге есть и цель и сердце, — говорил он. Любил женщин и рассказывал о них, вкусно чмокая, с восторгом, с какой-то судорогой в разбитом теле; в этой судороге было что-то болезненное, она возбуждала у меня брезгливое чувство, но речи его я слушал внимательно, чувствуя их красоту. — Баба, баба! — выпевал он, и желтая кожа его лица разгоралась румянцем, темные глаза сияли восхищением. — Ради бабы я — на всё пойду. Для нее, как для чёрта, — нет греха! Живи влюблен, лучше этого ничего не придумано! Он был талантливый рассказчик и легко сочинял для проституток трогательные песенки о печалях несчастной любви, его песни распевались во всех городах Волги, и — между прочими — ему принадлежит широко распространенная песня:Некрасива я, бедна,
Плохо я одета,
Никто замуж не берет
Девушку за это...
Ты взойди-ко, взойди, солнце красное...
Мечтающий об учебе в университете, о получении высшего образования, Алеша Пешков уезжает в город Казань. Эту идею Алеше подал гимназист Николай Евреинов, который частенько замечал Алешу за чтением книг. Николай решил помочь Алеше, даже позволив для начал жить у него дома.
Приехав в город, Алеша понимает, что обучаться в учебном заведении он не сможет. Николай жил с матерью-вдовой и братом. Жили они скромно, на небольшую пенсию матери. Алексей понимал, что женщине будет тяжело кормить еще одного человека, поэтому уходил их дома перед приемом пищи, сидел в подвале.
Алеша заводит дружбу с Гурием Плетневым, который работал тогда в типографии. Алеша рассказывает ему о своей жизни. Впечатленный этим, Гурий предлагает Леше переехать жить к нему и все-таки начать готовиться к обучению. Юный Алеша принял предложение и начал проживать в громадном доме со студентами. Гурий трудился в ночную смену, поэтому в дневное время суток он спал. Когда Гурий ночами был на работе, Леша спал на его месте. А днем, когда Плетнев отсыпался, Алексей шел работать к Волге, надеясь заработать какие-то деньги.
Каждое утро Алеша шел за горячей водой. Каждое утро за питьем чая Плетнев рассказывал об интересных новостях, вычитанных им из газет. Так и проходили дни Леши в Казани.
Осенью Пешков знакомится с Андреем Степановичем Деренковым - владельцем небольшой лавки бакалеи. К тому же, Деренков имел огромную коллекцию запрещенной революционной литературы, поэтому у него дома собирались революционно-настроенная молодежь.
Алексей вскоре вовсе подружился с Деренковым, помогал ему в работе. Практически каждый вечер в квартире Деренкова был сбор учащихся разных учебных заведений, которые ненавидели богатых мещан, хотели изменений в привычном укладе жизни. Среди них были и бывшие ссыльные революционеры. Эти люди переживали за судьбу России и своего народа. Пешков был с ними полностью солидарен, и ему иногда казалось, что слова и мысли этих людей взяты из его головы.
Спустя время Алеша устраивается на работу в пекарню, хозяином которого был Семенов. Алексею приходилось работать по 14 часов в сутки в грязном помещении подвала, где был невыносимо жарко. Пешкова удивляло то, как работники пекарни могут это терпеть, и тайно знакомил их с запрещенной литературой.
Бакалейная лавка не приносит прибыли Деренкову, поэтому он открывает булочную, куда приглашает на работу и Пешкова. Весь заработок шел на нужды революции. Каждое утро Алексей разносит в университетские столовые хлеб, которые он готовит ночью. Тайно Пешков проносил в эти заведения листовки и нужную литературу, которые раздавал заинтересованным людям.
Единомышленники собирались в особо отведенном месте булочной, где читали книги, обсуждали свои идеи и замыслы. Полиция начинает подозревать, что не зря просто так в этом помещении собираются молодые люди, поэтому Пешкова начинают допрашивать, пытаясь вытащить от него информацию о деятельности кружка.
Систематически «тайное помещение» посещал Михаил Антонович Ромась, у которого было прозвище «хохол». Михаил Антонович вернулся из якутской ссылки и начал ловить рыбу, открыл небольшую лавку. Но это все было для «прикрытия». В действительности же среди сельского населения проводилась пропаганда революционных идей.
Как-то в летний период хохол предложил Алексею переехать с ним в сельскую местность. Михаил Антонович обещал помочь Алексею с учебой, а тот в свою очередь продавать его товар. Алексей соглашается и с радостью проводит беседы с домовладельцем, читает много книг, участвует в собраниях сельских крестьян.
Представители мещанства и сельский староста недолюбливали Михаила Антоновича. Из-за этого они как-то подожгли лавочку Михаила Антоновича со всем товаром. Во время пожара Алексей находился в чердачном помещении и сначала он спасал книги от пожара, только после чего выпрыгнул из окна сам.
Это происшествие заставляет Михаила Антоновича принять решение о переезде в другой населенный пункт. Прощаясь с Пешковым, он рекомендует ему быть спокойнее, относится ко всему проще, так как все что не делается – все к лучшему. Оттуда Ромась вновь попадает в заключение и его отправляют в новую ссылку.
В тот период Алексею исполнилось двадцать лет. Он был сильным и крепким молодым человеком. Его лицо украшали голубые глаза и мощные скулы. Потеряв близкого товарища и ощущая «косые взгляды» в селе, Пешков решил покинуть село. Оттуда он отправляется на берег Каспия, где устраивается на рыболовецкий артель.
С детства Алексей не любил когда обижали слабых, он не любил жадных людей, и всегда готовы был к бунту, когда встречался с несправедливостью. Бабушка, которая была для него как мать, учила его помнить только хорошее. Он дал себе слово, что он всегда будет честен и добропорядочен во всем и со всеми.
Мечты Алексея Пешкова о поступлении в университет и получении образования не сбылись, с чем ему пришлось смириться. Зато наполненная интересными людьми и событиями жизнь, стала для Алексея своего рода жизненным университетом.
Можете использовать этот текст для читательского дневника
Горький. Все произведения
- Бывшие люди
- Мои университеты
- Челкаш
Мои университеты. Картинка к рассказу
Сейчас читают
- Краткое содержание Роллан Жан-Кристоф
В книге рассказывается о нелегкой жизни молодого музыканта Кристофа Крафта. Мальчик родился в семье музыкантов и имел прирожденный талант к музыке.
- Краткое содержание Брэдбери Мальчик-невидимка
Главный герой – мальчик Чарли. Его родители уехали, а он, спасаясь от одиночества, пришел к Старухе, которая приходилась ему родственницей. Женщина была очень странной, постоянно колдовала и носилась с разными зельями
- Паустовский
Творчество Константина Георгиевича Паустовского примечательно тем, что оно вбирает в себя большое количество жизненного опыта, который писатель старательно накапливал годами, путешествуя и охватывая различные сферы деятельности.
- Краткое содержание Мещанин во дворянстве Мольера
В книге рассказывается о почтенном гражданине буржуазии Журдену. У господина Журдена было все, счастливая семья, здоровье, богатство. Журден пожелал стать аристократом.
- Краткое содержание Уэллс Остров доктора Моро
Произведение повествует нам историю пассажира с корабля «Леди Вейн», потерпевшего кораблекрушение. Главный герой, пробывший некоторое время на необитаемом острове, оформил свои приключения в виде записок, которые рассказал потом его племянник.
