Критическая масса европейского величия
Аустерлицкое сражение, случившееся в начале зимы 1805-го года под неприметным городком в Моравии, способствовало окончательному закреплению за Наполеоном славы величайшего полководца своего времени, а также одного из наиболее выдающихся стратегов и тактиков в мировой истории. Именно эта битва положила начало эпохе Наполеоновских войн и оказала огромное влияние на дальнейший ход европейской истории. Под Аустерлицем в полной мере взошла полководческая звезда Бонапарта, заставившая многие монархии Старого Света почти десятилетие играть по правилам этого великого узурпатора и стратега. Аустерлицкое сражение стало не только блестящей победой французского оружия, но и крушением надежд Александра Первого и Франца Второго на удовлетворение своих геополитических имперских амбиций. Наступал пусть недолгий, но зато яркий час военного гения Наполеона.
Амбициозный план
С целью уничтожения мощной наполеоновской империи в августе 1805-го года была сформирована коалиция из держав Европы в составе России, Австро-Венгрии, Великобритании, Швеции и Неаполитанского королевства. Союзникам удалось собрать значительные силы. Положение Наполеона казалось на первый взгляд безвыходным. Ведь против его империи объединились практически все самые могущественные в военном отношении державы Европы. Но амбициозному плану по устранению с политической карты воинственной империи великого полководца не суждено было реализоваться. Аустерлицкое сражение, наоборот, сыграло роль стартового плацдарма, откуда началось возвеличивание галльского монарха, образ которого в последующем дал пищу творчеству множества литераторов и кинематографистов.
Особенности французской армии наполеоновского образца
Кроме того, что Наполеон противопоставил невиданной по тем временам военной мощи коалиции быстроту своей стратегической мысли и изрядное тактическое мастерство, сама по себе французская армия была очень сильна. В горниле Великой Французской революции родилось новое искусство войны, ставшее на то время откровением для других европейских стран. Наполеоновская армия, рожденная вооруженными силами революционной Франции и сохранившая множество боевых традиций еще республиканских времен, значительно превосходила по боевой выучке, тактической грамотности и военному опыту лучшие полки Европы. Командовавшие ею маршалы были сплошь видными полководцами, одни имена которых наводили ужас на неприятеля и деморализовывали его. С 1789-го года Франция вела исключительно победоносные и достаточно регулярные войны. На такую силу император мог опереться, независимо от численного превосходства противника.
Праценские высоты
Аустерлицкое сражение, предопределившее исход всей кампании, началось 20 ноября 1805-го года. То ли магия имен французских военачальников сыграла решающую роль, то ли что-то еще, но австрийские генералы допустили ряд вопиющих тактических просчетов и ошибок, в результате которых фронт союзных войск оказался максимально разряженным и растянутым на двенадцать километров. Наполеон, сохраняя верность своим стратегическим принципам, совершил обманный маневр, оставив праценские высоты и заняв позиции в поле напротив них, чем откровенно подтолкнул неприятеля к активным действиям. Австрийские войска, которые перешли в наступление, тут же были разбиты хорошо обученной и прекрасно вооруженной кавалерией Наполеона. И тем самым поставили в тяжелое положение своих русских союзников. Несмотря на доблесть, мужество и самопожертвование русских солдат, невзирая на отчаянные попытки генералов Багратиона, Ермолова и Милорадовича выровнять ситуацию, битва была безнадежно проиграна. Ее итогом стало подписание Австро-Венгрией соглашения с Францией, по условиям которого Франц Второй признавал все завоевания Наполеона в Европе. Так Россия осталась в одиночестве в борьбе с агрессивной империей и ее амбициозным монархом.
Литературный образ Аустерлицкого сражения
Описание Аустерлицкого сражения, сделанное пером гениального русского писателя графа Льва Николаевича Толстого в романе «Война и мир», поражает своим вниманием к мыслям героев и тонким пониманием их чувств. Это, пожалуй, самый сильный психологический момент произведения, где неприглядное лицо войны показано не с высоты Олимпа великих полководцев, а глазами людей, которым предстоит положить свои жизни во имя чьих-то стратегических замыслов и политических амбиций. Писатель применил мастерский прием повествования о битве - глазами князя Андрея Болконского. Аустерлицкое сражение в «Войне и мире» показано как основной фактор глобального перелома человеческого мировоззрения. Это один из самых впечатляющих моментов романа, давно вошедшего в золотой фонд мировой литературы.
Аустерлицкое сражение.
«Солдаты! Русская армия выходит против вас, чтобы отмстить за австрийскую, ульмскую армию. Это те же батальоны, которые вы разбили при Голлабрунне и которые вы с тех пор преследовали постоянно до этого места. Позиции, которые мы занимаем, – могущественны, и пока они будут идти, чтоб обойти меня справа, они выставят мне фланг! Солдаты! Я сам буду руководить вашими батальонами. Я буду держаться далеко от огня, если вы, с вашей обычной храбростью, внесете в ряды неприятельские беспорядок и смятение; но если победа будет хоть одну минуту сомнительна, вы увидите вашего императора, подвергающегося первым ударам неприятеля, потому что не может быть колебания в победе, особенно в тот день, в который идет речь о чести французской пехоты, которая так необходима для чести своей нации.
Под предлогом увода раненых не расстраивать ряда! Каждый да будет вполне проникнут мыслию, что надо победить этих наемников Англии, воодушевленных такою ненавистью против нашей нации. Эта победа окончит наш поход, и мы можем возвратиться на зимние квартиры, где застанут нас новые французские войска, которые формируются во Франции; и тогда мир, который я заключу, будет достоин моего народа, вас и меня.
"В пять часов утра еще было совсем темно. Войска центра, резервов и правый фланг Багратиона стояли еще неподвижно, но на левом фланге колонны пехоты, кавалерии и артиллерии, долженствовавшие первые спуститься с высот, для того чтобы атаковать французский правый фланг и отбросить его, по диспозиции, в Богемские горы, уже зашевелились и начали подниматься с своих ночлегов. Дым от костров, в которые бросали все лишнее, ел глаза. Было холодно и темно. Офицеры торопливо пили чай и завтракали, солдаты пережевывали сухари, отбивали ногами дробь, согреваясь, и стекались против огней, бросая в дрова остатки балаганов, стулья, столы, колеса, кадушки, все лишнее, что нельзя было увезти с собою. Австрийские колонновожатые сновали между русскими войсками и служили предвестниками выступления. Как только показывался австрийский офицер около стоянки полкового командира, полк начинал шевелиться: солдаты сбегались от костров, прятали в голенища трубочки, мешочки в повозки, разбирали ружья и строились. Офицеры застегивались, надевали шпаги и ранцы и, покрикивая, обходили ряды; обозные и денщики запрягали, укладывали и увязывали повозки. Адъютанты, батальонные и полковые командиры садились верхами, крестились, отдавали последние приказания, наставления и поручения остающимся обозным, и звучал однообразный топот тысячей ног. Колонны двигались, не зная куда и не видя от окружавших людей, от дыма и от усиливающегося тумана ни той местности, из которой они выходили, ни той, в которую они вступали.
Солдат в движении так же окружен, ограничен и влеком своим полком, как моряк кораблем, на котором он находится. Как бы далеко он ни прошел, в какие бы странные, неведомые и опасные широты ни вступил он, вокруг него – как для моряка всегда и везде те же палубы, мачты, канаты своего корабля – всегда и везде те же товарищи, те же ряды, тот же фельдфебель Иван Митрич, та же ротная собака Жучка, то же начальство. Солдат редко желает знать те широты, в которых находится весь корабль его; но в день сражения, Бог знает как и откуда, в нравственном мире войска слышится одна для всех строгая нота, которая звучит приближением чего-то решительного и торжественного и вызывает их на несвойственное им любопытство. Солдаты в дни сражений возбужденно стараются выйти из интересов своего полка, прислушиваются, приглядываются и жадно расспрашивают о том, что делается вокруг них.
Туман стал так силен, что, несмотря на то, что рассветало, не видно было в десяти шагах перед собою. Кусты казались громадными деревьями, ровные места – обрывами и скатами. Везде, со всех сторон, можно было столкнуться с невидимым в десяти шагах неприятелем. Но долго шли колонны всё в том же тумане, спускаясь и поднимаясь на горы, минуя сады и ограды, по новой, непонятной местности, нигде не сталкиваясь с неприятелем. Напротив того, то впереди, то сзади, со всех сторон, солдаты узнавали, что идут по тому же направлению наши русские колонны. Каждому солдату приятно становилось на душе оттого, что он знал, что туда же, куда он идет, то есть неизвестно куда, идет еще много, много наших."
"Хотя никто из колонных начальников не подъезжал к рядам и не говорил с солдатами (колонные начальники, как мы видели на военном совете, были не в духе и недовольны предпринимаемым делом и потому только исполняли приказания и не заботились о том, чтобы повеселить солдат), несмотря на то, солдаты шли весело, как и всегда идя в дело, в особенности в наступательное. Но, пройдя около часу всё в густом тумане, большая часть войска должна была остановиться, и по рядам пронеслось неприятное сознание совершающегося беспорядка и бестолковщины. Каким образом передается это сознание, весьма трудно определить; но несомненно то, что оно передается необыкновенно верно и быстро разливается, незаметно и неудержимо, как вода по лощине. Ежели бы русское войско было одно, без союзников, то, может быть, еще прошло бы много времени, пока это сознание беспорядка сделалось бы общею уверенностью; но теперь, с особенным удовольствием и естественностью относя причину беспорядков к бестолковым немцам, все убедились в том, что происходит вредная путаница, которую наделали колбасники".
"Причина путаницы заключалась в том, что во время движения австрийской кавалерии, шедшей на левом фланге, высшее начальство нашло, что наш центр слишком отдален от правого фланга, и всей кавалерии велено было перейти на правую сторону. Несколько тысяч кавалерии продвигалось перед пехотой, и пехота должна была ждать.
Впереди произошло столкновение между австрийским колонновожатым и русским генералом. Русский генерал кричал, требуя, чтобы остановлена была конница; австриец доказывал, что виноват был не он, а высшее начальство. Войска между тем стояли, скучая и падая духом. После часовой задержки войска двинулись, наконец, дальше и стали спускаться под гору. Туман, расходившийся на горе, только гуще расстилался в низах, куда спустились войска. Впереди, в тумане, раздался один, другой выстрел, сначала нескладно, в разных промежутках: трат-та… тат, а потом все складнее и чаще, и завязалось дело над речкою Гольдбахом.
Не рассчитывая встретить внизу над речкою неприятеля и нечаянно в тумане наткнувшись на него, не слыша слова одушевления от высших начальников, с распространившимся по войскам сознанием, что было опоздано, и, главное, в густом тумане не видя ничего впереди и кругом себя, русские лениво и медленно перестреливались с неприятелем, подвигались вперед и опять останавливались, не получая вовремя приказаний от начальников и адъютантов, которые блудили по туману в незнакомой местности, не находя своих частей войск. Так началось дело для первой, второй и третьей колонны, которые спустились вниз. Четвертая колонна, при которой находился сам Кутузов, стояла на Праценских высотах.
В низах, где началось дело, был все еще густой туман, наверху прояснело, но все не видно было ничего из того, что происходило впереди. Были ли все силы неприятеля, как мы предполагали, за десять верст от нас, или он был тут, в этой черте тумана, – никто не знал до девятого часа.
Было девять часов утра. Туман сплошным морем расстилался понизу, но при деревне Шлапанице, на высоте, на которой стоял Наполеон, окруженный своими маршалами, было совершенно светло. Над ним было ясное голубое небо, и огромный шар солнца, как огромный пустотелый багровый поплавок, колыхался на поверхности молочного моря тумана. Не только все французские войска, но сам Наполеон со штабом находился не по ту сторону ручьев и низов деревень Сокольниц и Шлапаниц, за которыми мы намеревались занять позицию и начать дело, но по сю сторону, так близко от наших войск, что Наполеон простым глазом мог в нашем войске отличать конного от пешего. Наполеон стоял несколько впереди своих маршалов на маленькой серой арабской лошади, в синей шинели, в той самой, в которой он делал итальянскую кампанию. Он молча вглядывался в холмы, которые как бы выступали из моря тумана и по которым вдалеке двигались русские войска, и прислушивался к звукам стрельбы в лощине. В то время еще худое лицо его не шевелилось ни одним мускулом; блестящие глаза были неподвижно устремлены на одно место. Его предположения оказались верными. Русские войска частью уже спустились в лощину к прудам и озерам, частью очищали те Праценские высоты, которые он намерен был атаковать и считал ключом позиции. Он видел среди тумана, как в углублении, составляемом двумя горами около деревни Прац, все по одному направлению к лощинам двигались, блестя штыками, русские колонны и одна за другою скрывались в море тумана. По сведениям, полученным им с вечера, по звукам колес и шагов, слышанным ночью на аванпостах, по беспорядочности движения русских колонн, по всем предположениям он ясно видел, что союзники считали его далеко впереди себя, что колонны, двигавшиеся близ Працена, составляли центр русской армии и что центр уже достаточно ослаблен для того, чтобы успешно атаковать его. Но он все еще не начинал дела.
Нынче был для него торжественный день – годовщина его коронования. Перед утром он задремал на несколько часов и, здоровый, веселый, свежий, в том счастливом расположении духа, в котором все кажется возможным и все удается, сел на лошадь и выехал в поле. Он стоял неподвижно, глядя на виднеющиеся из-за тумана высоты, и на холодном лице его был тот особый оттенок самоуверенного, заслуженного счастья, который бывает на лице влюбленного и счастливого мальчика. Маршалы стояли позади его и не смели развлекать его внимание. Он смотрел то на Праценские высоты, то на выплывавшее из тумана солнце.
Когда солнце совершенно вышло из тумана и ослепляющим блеском брызнуло по полям и туману (как будто он только ждал этого для начала дела), он снял перчатку с красивой белой руки, сделал ею знак маршалам и отдал приказание начинать дело. Маршалы, сопутствуемые адъютантами, поскакали в разные стороны, и через несколько минут быстро двинулись главные силы французской армии к тем Праценским высотам, которые все более и более очищались русскими войсками, спускавшимися налево в лощину".
"Налево внизу, в тумане, слышалась перестрелка между невидными войсками. Там, казалось князю Андрею, сосредоточится сражение, там встретится препятствие, и «туда-то я буду послан, – думал он, – с бригадой или дивизией, и там-то со знаменем в руке я пойду вперед и сломлю все, что будет предо мной».
Князь Андрей не мог равнодушно смотреть на знамена проходивших батальонов. Глядя на знамя, ему все думалось: может быть, это то самое знамя, с которым мне придется идти впереди войск".
"Князь Андрей простым глазом увидал внизу направо поднимавшуюся навстречу апшеронцам густую колонну французов, не дальше пятисот шагов от того места, где стоял Кутузов.
«Вот оно!» – думал князь Андрей, схватив древко знамени и с наслаждением слыша свист пуль, очевидно направленных именно против него. Несколько солдат упало.
– Ура! – закричал князь Андрей, едва удерживая в руках тяжелое знамя, и побежал вперед с несомненной уверенностью, что весь батальон побежит за ним.
И действительно, он пробежал один только несколько шагов. Тронулся один, другой солдат, и весь батальон с криком «ура!» побежал вперед и обогнал его. Унтер-офицер батальона, подбежав, взял колебавшееся от тяжести в руках князя Андрея знамя, но тотчас же был убит. Князь Андрей опять схватил знамя и, волоча его за древко, бежал с батальоном. Впереди себя он видел наших артиллеристов, из которых одни дрались, другие бросали пушки и бежали к нему навстречу; он видел и французских пехотных солдат, которые хватали артиллерийских лошадей и поворачивали пушки. Князь Андрей с батальоном уже был в двадцати шагах от орудий. Он слышал над собою неперестававший свист пуль, и беспрестанно справа и слева от него охали и падали солдаты. Но он не смотрел на них; он вглядывался только в то, что происходило впереди его – на батарее. Он ясно видел уже одну фигуру рыжего артиллериста с сбитым набок кивером, тянущего с одной стороны банник, тогда как французский солдат тянул банник к себе за другую сторону. Князь Андрей видел уже ясно растерянное и вместе озлобленное выражение лиц этих двух людей, видимо, не понимавших того, что они делали.
«Что они делают? – думал князь Андрей, глядя на них. – Зачем не бежит рыжий артиллерист, когда у него нет оружия? Зачем не колет его француз? Не успеет добежать, как француз вспомнит о ружье и заколет его».
Действительно, другой француз, с ружьем наперевес, подбежал к борющимся, и участь рыжего артиллериста, все еще не понимавшего того, что ожидает его, и с торжеством выдернувшего банник, должна была решиться. Но князь Андрей не видал, чем это кончилось. Как бы со всего размаха крепкою палкой кто-то из ближайших солдат, как ему показалось, ударил его в голову. Немного это больно было, а главное, неприятно, потому что боль эта развлекала его и мешала ему видеть то, на что он смотрел.
«Что это? я падаю? у меня ноги подкашиваются», – подумал он и упал на спину. Он раскрыл глаза, надеясь увидать, чем кончилась борьба французов с артиллеристами, и желая знать, убит или нет рыжий артиллерист, взяты или спасены пушки. Но он ничего не видал. Над ним не было ничего уже, кроме неба, – высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, – подумал князь Андрей, – не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, – совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!..»
"Теперь все равно! Уж ежели государь ранен, неужели мне беречь себя?» – думал он. Он въехал в то пространство, на котором более всего погибло людей, бегущих с Працена. Французы еще не занимали этого места, а русские, те, которые были живы или ранены, давно оставили его. На поле, как копны на хорошей пашне, лежало человек десять – пятнадцать убитых, раненых на каждой десятине места. Раненые сползались по два, по три вместе, и слышались неприятные, иногда притворные, как казалось Ростову, их крики и стоны. Ростов пустил лошадь рысью, чтобы не видать всех этих страдающих людей, и ему стало страшно. Он боялся не за свою жизнь, а за то мужество, которое ему нужно было и которое, он знал, не выдержит вида этих несчастных.
В деревне Гостиерадеке были хотя и спутанные, но в большем порядке русские войска, шедшие прочь с поля сражения. Сюда уже не доставали французские ядра, и звуки стрельбы казались далекими. Здесь все уже ясно видели и говорили, что сражение проиграно. К кому ни обращался Ростов, никто не мог сказать ему, ни где был государь, ни где был Кутузов. Одни говорили, что слух о ране государя справедлив, другие говорили, что нет, и объясняли этот ложный распространившийся слух тем, что действительно в карете государя проскакал назад с поля сражения бледный и испуганный обер-гофмаршал граф Толстой, выехавший с другими в свите императора на поле сражения. Один офицер сказал Ростову, что за деревней налево он видел кого-то из высшего начальства, и Ростов поехал туда, уж не надеясь найти кого-нибудь, но для того только, чтобы перед самим собою очистить свою совесть. Проехав версты три и миновав последние русские войска, Ростов увидал около огорода, окопанного канавой, двух стоявших против канавы всадников. Один, с белым султаном на шляпе, показался почему-то знакомым Ростову; другой, незнакомый всадник, на прекрасной рыжей лошади (лошадь эта показалась знакомою Ростову), подъехал к канаве, толкнул лошадь шпорами и, выпустив поводья, легко перепрыгнул через канаву огорода. Только земля осыпалась с насыпи от задних копыт лошади. Круто повернув лошадь, он опять назад перепрыгнул канаву и почтительно обратился к всаднику с белым султаном, очевидно, предлагая ему сделать то же. Всадник, которого фигура, показавшись знакома Ростову, почему-то невольно приковала к себе его внимание, сделал отрицательный жест головой и рукой, и по этому жесту Ростов мгновенно узнал своего оплакиваемого обожаемого государя.
«Но это не мог быть он, один посреди этого пустого поля», – подумал Ростов. В это время Александр повернул голову, и Ростов увидал так живо врезавшиеся в его памяти любимые черты. Государь был бледен, щеки его впали и глаза ввалились; но тем больше прелести, кротости было в его чертах. Ростов был счастлив, убедившись в том, что слух о ране государя был несправедлив. Он был счастлив, что видел его. Он знал, что мог, даже должен был прямо обратиться к нему и передать то, что приказано было ему передать от Долгорукова".
«Как! Я как будто рад случаю воспользоваться тем, что он один и в унынии. Ему неприятно и тяжело может показаться неизвестное лицо в эту минуту печали, и потом, что я могу сказать ему теперь, когда при одном взгляде на него у меня замирает сердце и пересыхает во рту?» Ни одна из тех бесчисленных речей, которые он, обращая к государю, слагал в своем воображении, не приходила ему теперь в голову. Те речи большею частию держались совсем при других условиях, те говорились большею частию в минуты побед и торжеств и преимущественно на смертном одре от полученных ран, в то время как государь благодарил его за геройские поступки и он, умирая, высказывал ему подтвержденную на деле любовь свою.
«Потом, что же я буду спрашивать государя об его приказаниях на правый фланг, когда уже теперь четвертый час вечера и сражение проиграно? Нет, решительно я не должен подъезжать к нему, не должен нарушать его задумчивость. Лучше умереть тысячу раз, чем получить от него дурной взгляд, дурное мнение», – решил Ростов и с грустью и с отчаянием в сердце поехал прочь, беспрестанно оглядываясь на все еще стоявшего в том же положении нерешительности государя.
В то время как Ростов делал эти соображения и печально отъезжал от государя, капитан фон Толь случайно наехал на то же место и, увидав государя, прямо подъехал к нему, предложил ему свои услуги и помог перейти пешком через канаву. Государь, желая отдохнуть и чувствуя себя нездоровым, сел под яблочное дерево, и Толь остановился подле него. Ростов издалека с завистью и раскаянием видел, как фон Толь что-то долго и с жаром говорил государю, как государь, видимо, заплакав, закрыл глаза рукой и пожал руку Толю.
«И это я мог бы быть на его месте!» – подумал про себя Ростов и, едва удерживая слезы сожаления об участи государя, в совершенном отчаянии поехал дальше, не зная, куда и зачем он теперь едет".
"В пятом часу вечера сражение было проиграно на всех пунктах. Более ста орудий находилось уже во власти французов.
Пржебышевский с своим корпусом положил оружие. Другие колонны, растеряв около половины людей, отступали расстроенными, перемешанными толпами.
Остатки войск Ланжерона и Дохтурова, смешавшись, теснились около прудов на плотинах и берегах у деревни Аугеста.
В шестом часу только у плотины Аугеста еще слышалась жаркая канонада одних французов, выстроивших многочисленные батареи на спуске Праценских высот и бивших по нашим отступающим войскам".
«Где оно, это высокое небо, которого я не знал до сих пор и увидал нынче? – было первою его мыслью. – И страдания этого я не знал также, – подумал он. – Да и ничего, ничего не знал до сих пор. Но где я?»
Он стал прислушиваться и услыхал звуки приближающегося топота лошадей и звуки голосов, говоривших по-французски. Он раскрыл глаза. Над ним было опять все то же высокое небо с еще выше поднявшимися плывущими облаками, сквозь которые виднелась синеющая бесконечность. Он не поворачивал головы и не видал тех, которые, судя по звуку копыт и голосов, подъехали к нему и остановились.
Подъехавшие верховые были Наполеон, сопутствуемый двумя адъютантами. Бонапарте, объезжая поле сражения, отдавал последние приказания об усилении батарей, стреляющих по плотине Аугеста, и рассматривал убитых и раненых, оставшихся на поле сражения.
– De beaux hommes! – сказал Наполеон, глядя на убитого русского гренадера, который с уткнутым в землю лицом и почернелым затылком лежал на животе, откинув далеко одну уже закоченевшую руку.
– Les munitions des pièces de position sont épuisées, sire! – сказал в это время адъютант, приехавший с батарей, стрелявших по Аугесту.
– Faites avancer celles de la réserve, – сказал Наполеон, и, отъехав несколько шагов, он остановился над князем Андреем, лежавшим навзничь с брошенным подле него древком знамени (знамя уже, как трофей, было взято французами).
– Voilà une belle mort, – сказал Наполеон, глядя на Болконского.
Князь Андрей понял, что это было сказано о нем и что говорит это Наполеон. Он слышал, как называли sire того, кто сказал эти слова. Но он слышал эти слова, как бы он слышал жужжание мухи. Он не только не интересовался ими, но он и не заметил, а тотчас же забыл их. Ему жгло голову; он чувствовал, что он исходит кровью, и он видел над собою далекое, высокое и вечное небо. Он знал, что это был Наполеон – его герой, но в эту минуту Наполеон казался ему столь маленьким, ничтожным человеком в сравнении с тем, что происходило теперь между его душой и этим высоким, бесконечным небом с бегущими по нем облаками. Ему было совершенно все равно в эту минуту, кто бы ни стоял над ним, что бы ни говорил о нем; он рад был только тому, что остановились над ним люди, и желал только, чтоб эти люди помогли ему и возвратили бы его к жизни, которая казалась ему столь прекрасною, потому что он так иначе понимал ее теперь. Он собрал все свои силы, чтобы пошевелиться и произвести какой-нибудь звук. Он слабо пошевелил ногою и произвел самого его разжалобивший, слабый, болезненный стон.
– А! он жив, – сказал Наполеон. – Поднять этого молодого человека, ce jeune homme, и снести на перевязочный пункт!
Князь Андрей не помнил ничего дальше: он потерял сознание от страшной боли, которую причинили ему укладывание на носилки, толчки во время движения и сондирование раны на перевязочном пункте. Он очнулся уже только в конце дня, когда его, соединив с другими русскими ранеными и пленными офицерами, понесли в госпиталь. На этом передвижении он чувствовал себя несколько свежее и мог оглядываться и даже говорить".
На следующий день государь остановился в Вишау. Лейб-медик Вилье несколько раз был призываем к нему. В главной квартире и в ближайших войсках распространилось известие, что государь был нездоров. Он ничего не ел и дурно спал эту ночь, как говорили приближенные. Причина этого нездоровья заключалась в сильном впечатлении, произведенном на чувствительную душу государя видом раненых и убитых. На заре 17-го числа в Вишау был препровожден с аванпостов французский офицер, приехавший под парламентерским флагом, требуя свидания с русским императором. Офицер этот был Савари. Государь только что заснул, и потому Савари должен был дожидаться. В полдень он был допущен к государю и через час поехал вместе с князем Долгоруковым на аванпосты французской армии. Как слышно было, цель присылки Савари состояла в предложении мира и в предложении свидания императора Александра с Наполеоном. В личном свидании, к радости и гордости всей армии, было отказано, и вместо государя князь Долгоруков, победитель при Вишау, был отправлен вместе с Савари для переговоров с Наполеоном, ежели переговоры эти, против чаяния, имели целью действительное желание мира. Ввечеру вернулся Долгоруков, прошел прямо с государю и долго пробыл у него наедине. 18-го и 19-го ноября войска прошли еще два перехода вперед, и неприятельские аванпосты после коротких перестрелок отступали. В высших сферах армии с полдня 19-го числа началось сильное хлопотливо-возбужденное движение, продолжавшееся до утра следующего дня, 20 ноября, в который дано было столь памятное Аустерлицкое сражение. До полудня 19-го числа движение, оживленные разговоры, беготня, посылки адъютантов ограничивались одной главной квартирой императоров; после полудня того же дня движение передалось в главную квартиру Кутузова и в штабы колонных начальников. Вечером через адъютантов разнеслось это движение по всем концам и частям армии, и в ночь с 19-го на 20-е поднялась с ночлегов, загудела говором и заколыхалась и тронулась громадным девятиверстным холстом восьмидесятитысячная масса союзного войска. Сосредоточенное движение, начавшееся поутру в главной квартире императоров и давшее толчок всему дальнейшему движению, было похоже на первое движение серединного колеса больших башенных часов. Медленно двинулось одно колесо, повернулось другое, третье и все быстрее и быстрее пошли вертеться колеса, блоки, шестерни, начали играть куранты, выскакивать фигуры, и мерно стали подвигаться стре́лки, показывая результат движения. Как в механизме часов, так и в механизме военного дела, так же неудержимо до последнего результата раз данное движение, и так же безучастно неподвижны, за момент до передачи движения, части механизма, до которых еще не дошло дело. Свистят на осях колеса, цепляясь зубьями, шипят от быстроты вертящиеся блоки, а соседнее колесо так же спокойно и неподвижно, как будто оно сотни лет готово простоять этою неподвижностью; но пришел момент — зацепил рычаг, и, покоряясь движению, трещит, поворачиваясь, колесо и сливается в одно действие, результат и цель которого ему не понятны. Как в часах результат сложного движения бесчисленных различных колес и блоков есть только медленное и уравномеренное движение стрелки, указывающей время, так и результатом всех сложных человеческих движений этих ста шестидесяти тысяч русских и французов — всех страстей, желаний, раскаяний, унижений, страданий, порывов гордости, страха, восторга этих людей — был только проигрыш Аустелицкого сражения, так называемого сражения трех императоров, то есть медленное передвижение всемирно-исторической стрелки на циферблате истории человечества. Князь Андрей был в этот день дежурным и неотлучно при главнокомандующем. В шестом часу вечера Кутузов приехал в главную квартиру императоров и, недолго пробыв у государя, зашел к обер-гофмаршалу графу Толстому. Болконский воспользовался этим временем, чтобы зайти к Долгорукову узнать о подробностях дела. Князь Андрей чувствовал, что Кутузов чем-то расстроен и недоволен, и что им недовольны в главной квартире, и что все лица императорской главной квартиры имеют с ним тон людей, знающих что-то такое, чего другие не знают, и поэтому ему хотелось поговорить с Долгоруковым. — Ну, здравствуйте, mon cher, — сказал Долгоруков, сидевший с Билибиным за чаем. — Праздник на завтра. Что ваш старик? не в духе? — Не скажу, чтобы был не в духе, но ему, кажется, хотелось бы, чтоб его выслушали. — Да его слушали на военном совете и будут слушать, когда он будет говорить дело; но медлить и ждать чего-то теперь, когда Бонапарт боится более всего генерального сражения — невозможно. — Да, вы его видели? — сказал князь Андрей. — Ну, что Бонапарт? Какое впечатление он произвел на вас? — Да, видел и убедился, что он боится генерального сражения более всего на свете, — повторил Долгоруков, видимо, дорожа этим общим выводом, сделанным им из его свидания с Наполеоном. — Ежели бы он не боялся сражения, для чего бы ему было требовать этого свидания, вести переговоры и, главное, отступать, тогда как отступление так противно всей его методе ведения войны? Поверьте мне: он боится, боится генерального сражения, его час настал. Это я вам говорю. — Но расскажите, как он, что? — еще спросил князь Андрей. — Он человек в сером сюртуке, очень желавший, чтоб я ему говорил «ваше величество», но, к огорчению своему, не получивший от меня никакого титула. Вот это какой человек, и больше ничего, — отвечал Долгоруков, оглядываясь с улыбкой на Билибина. — Несмотря на мое полное уважение к старому Кутузову, — продолжал он, — хороши мы были бы все, ожидая чего-то и тем давая ему случай уйти или обмануть нас, тогда как теперь он верно в наших руках. Нет, не надобно забывать Суворова и его правила: не ставить себя в положение атакованного, а атаковать самому. Поверьте, на войне энергия молодых людей часто вернее указывает путь, чем вся опытность старых кунктаторов. — Но в какой же позиции мы атакуем его? Я был на аванпостах нынче, и нельзя решить, где он именно стоит с главными силами, — сказал князь Андрей. Ему хотелось высказать Долгорукову свой, составленный им, план атаки. — Ах, это совершенно все равно, — быстро заговорил Долгоруков, вставая и раскрывая карту на столе. — Все случаи предвидены: ежели он стоит у Брюнна... И князь Долгоруков быстро и неясно рассказал план флангового движения Вейротера. Князь Андрей стал возражать и доказывать свой план, который мог быть одинаково хорош с планом Вейротера, но имел тот недостаток, что план Вейротера уже был одобрен. Как только князь Андрей стал доказывать невыгоды того и выгоды своего, князь Долгоруков перестал его слушать и рассеянно смотрел не на карту, а на лицо князя Андрея. — Впрочем, у Кутузова будет нынче военный совет: вы там можете все это высказать, — сказал Долгоруков. — Я это и сделаю, — сказал князь Андрей, отходя от карты. — И о чем вы заботитесь, господа? — сказал Билибин, до сих пор с веселой улыбкой слушавший их разговор и теперь, видимо, собираясь пошутить. — Будет ли завтра победа или поражение, слава русского оружия застрахована. Кроме вашего Кутузова, нет ни одного русского начальника колонн. Начальники: Herr general Wimpfen, le comte de Langeron, le prince de Lichtenstein, le prince de Hohenloe et enfin Prsch... prsch... et ainsi de suite, comme tous les noms polonais. — Taisez-vous, mauvaise langueЧтобы посмотреть презентацию с картинками, оформлением и слайдами, скачайте ее файл и откройте в PowerPoint
на своем компьютере.
Текстовое содержимое слайдов презентации:
АУСТЕРЛИЦКОЕ СРАЖЕНИЕВ РОМАНЕ ВОЙНА И МИР Льва Николаевича Толстого
Одним из центральных событий в произведении Толстого является трагичное для Российского Государства Аустерлицкое сражение. Огромная роль ложится на него для передачи автором своих идей. В Аустерлицком сражении русско-австрийские войска были разбиты войсками Наполеона. Главной причиной этой победы Наполеона были ошибки фактических командующих союзной армией императоров России и Австрии Александра I и Франца II.
Традиционно автор дает небольшое вступление к предстоящей битве. Он описывает настроения князя Андрея в ночь перед предполагаемым решающим боем его жизни. Толстой дает эмоциональный внутренний монолог героя. Ему видится замешательство всех военных начальников. Здесь он получает свой шанс прославиться, который так долго преследовал его в заветных мечтах.“Я никогда никому не скажу этого, но, Боже мой! что же мне делать, ежели я ничего не люблю, как только славу, любовь людскую. Смерть, раны, потеря семьи, ничто мне не страшно. И как ни дороги, ни милы мне многие люди - отец, сестра, жена, - самые дорогие мне люди, - но, как ни страшно и неестественно это кажется, я всех их отдам сейчас за минуту славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей, которых я не знаю и не буду знать, за любовь вот этих людей”
Толстой мастерски описывает сражение от лица князя Андрея. Это одна из самых впечатляющих картин эпопеи - глобального перелома в мировоззрении человека, резкого и неожиданного. Князь знает, что Наполеон будет непосредственно участвовать в сражении. Он мечтает встретиться с ним лично.По прогнозам всех командующих битва должна быть выиграна. Поэтому Андрей так занят диспозицией. Он внимательно наблюдает за ходом сражения, замечает лакейство штабных офицеров. Все группировки при главнокомандующем хотели только одного – чинов и денег. Простой народ не понимал значения военных событий. Поэтому войска так легко обратились в панику, ведь они отстаивали чужие интересы. Многие жаловались на засилье немцов в строю.
Князь Андрей взбешен массовым бегством солдат. Для него это означает позорную трусость. При этом героя поражают действия штабной верхушки. Багратион занят не организацией огромного войска, а поддержанием его боевого духа. Кутузов прекрасно понимает, что руководить такой массой людей, стоящих на краю жизни и смерти, физически невозможно. Он следит за развитием настроения войск. Но и Кутузов в растерянности. Государь, которым так восхищался Николай Ростов, сам обращается в бегство. Война оказалась непохожей на пышные парады. Бегство апшеронцев, которое видел князь Андрей, послужило для него сигналом судьбы: «Вот она, наступила решающая минута! Дошло до меня дело», - думает князь Андрей и, ударив лошадь, хватает знамя из рук сраженного пулей знаменосца и ведет полк в атаку, однако же сам оказывается тяжело ранен.
Ставя своего героя на грань жизни и смерти, Толстой тем самым проверяет истинность его убеждений, нравственность идеалов – и индивидуалистические мечты Болконского не выдерживают этого испытания. Перед лицом смерти все неистинное, наносное исчезает, и остается лишь извечное удивление перед мудростью и незыблемой красотой природы, воплотившихся в бескрайнем небе Аустерлица. Андрей думает: «Как же я не видел прежде этоговысокого неба? Всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его, но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И славу Богу!».
Очнувшись после забытья, Андрей первым делом вспоминает о небе, и лишь после этого слышит шаги и голоса. Это подходит Наполеон со своей свитой. Наполеон был кумиром Андрея, как и многих молодых людей того времени. Болконский никак не мог рассчитывать на встречу со своим кумиром, в любом другом случае подобная встреча была бы для него счастьем. Но только не теперь. Так неожиданно для себя открыв существование вечного высокого неба, еще не поняв, но уже ощутив перемену в себе, Андрей в этот момент не изменяет тому новому, открывшемуся ему. Он не повернул головы, не взглянул в сторону Наполеона. Это психологическое состояние великой перемены ощущается еще и в госпитале. Новая, еще не до конца осознанная истина выдерживает еще одно испытание – еще одну встречу с кумиром. Наполеон приезжает посмотреть на раненых русских, и, припомнив князя Андрея, обращается к нему. Но князь Андрей только молча смотрит на Наполеона, не отвечая ему. Андрею просто нечего сказать своему недавнему кумиру. Для него уже не существует прежних ценностей. «Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения, и о еще большем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих». Так думает теперь Андрей. Под небом Аустерлица ему открылась новая дорога к истине, он освободился от тех суетных мыслей, которыми жил прежде. В конечном счете Андрей приходит к мысли о необходимости духовного единения людей.
ЦЕЛЬ: Чем Л. Н. Толстой объясняет проигрыш Аустерлицкого сражения и всей войны, если солдаты и офицеры могли проявлять чудеса героизма?
Войну 1805 г. Толстой завершает показом Аустерлицкого сражения . Этим же сражением Толстой завершает I том. По сути дела, это сражение – композиционный центр I тома , так как к нему идут все нити повествования, об этой бесславной, никому не нужной войне.
Главный вопрос, который предстоит нам решить на уроке:
Чем Толстой объясняет проигрыш Аустерлицкого сражения и всей войны, если солдаты и офицеры могли проявлять чудеса героизма?
1) Каков был замысел сражения?
К армии прибывает император Александр I, претендовавший на роль полководца. Это по его настоянию решено было дать сражение «трех императоров» при Аустерлице . Цель сражения мыслилась Александру высоко: спасение Европы от Наполеона. «Партия молодых» поддерживала его, гор я желанием разбить Наполеона.
2) На заседании военного совета принимается план, разработанный для русской армии австрийским генералом Вейротером.
«Что за точность, что за подробность, что за знание местности, что за предвидение всех возможностей, всех условий, всех малейших подробностей», - говорит о плане Вейротера князь Долгоруков, один из сторонников наступления.
3) Как Толстой отнесся к этому военному плану?
Лев Николаевич Толстой иронично-насмешливо описывает столь тщательно продуманный план.
4) Откуда это видно?
а) предусмотрено всё, как на маневрах (в прошлом году здесь и происходили маневры австрийской армии);
б) Колонны по диспозиции маршируют, как на параде;
в) ирония оказывается и в том, что план приведён Толстым по-немецки, а не по-русски, а Толстой чаще делает это там, где надо передать чуждый ему строй мысли;
г) ирония сказывается и в тоне описания Вейротера
(ч. 3 гл.12).
5) Ну а как Кутузов , главнокомандующий русской армии, ведет себя на военном совете? Почему?
Он откровенно спит, понимая, что ничего изменить не может, так как план согласован с императорами, а ему отведена только роль исполнителя.
6) Как ведет себя Кутузов накануне сражения? (гл.15)
Итог: ирония Толстого не случайна. Она повторится везде при описании военных планов. В данном случае она относится к немецкому плану, сделанному без учёта настроений живых людей.
Толстой вообще не верит в то, что даже отлично разработанная диспозиция сможет учесть все обстоятельства, все случайности, могущие изменить ход сражения. Не диспозиции определяют ход боя. Судьбу сражения решает дух войска, составленный из настроения отдельных участников боя.
7) Каково же было настроение участвующих сражения? (гл.14)
Какие случайности вмешались в диспозицию?
а) в утро сражения поднялся такой густой туман, такой сильный, что в 10 шагах ничего не было видно. «Кусты казались огромными деревьями, ровные места – обрывами и скатами.» Везде, со всех сторон, можно было столкнуться «с невидимым в 10 шагах неприятелем». Но долго шли колонны все в том же тумане, спускаясь и поднимаясь на горы, минуя сады и ограды по новой, непонятной местности, нигде не сталкиваясь с неприятелем.
б) На марше высшее начальство решило, что нужно изменить расположение войск, «всей кавалерии велено было перейти на правую сторону… и пехота должна была ждать…»
8) Как отразилось это на настроении солдат?
«Оттого по войскам распространилось неприятное чувство беспорядка и бестолковщины. Оно было усилено недоверием к союзникам, «проклятым немцам, «колбасникам», как называли их солдаты».
10) Какое мероприятие почти повторяет эта сцена?
Смотр под Браунау.
Неожиданная встреча с врагом там, где его не ожидали, внесла панику в русское войско.
«Ну, братцы, шабаш!» - крикнул кто-то, и по этому голосу все кинулись бежать!
Даже отдельные подвиги не смогли изменить дела.
Ни желание, ни приказ Кутузова («Остановите этих мерзавцев!»), ни подвиг, который совершает князь Андрей, ни вообще «отдельные человеческие воли» не могут изменить положения, так как оно определяется настроением массы. Всеобщее бегство определило исход сражения. Поле, покрытое трупами, и Наполеон, объезжающий его, - таков исход Аустерлица.
11) А какова позиция войск Наполеона?
Войску Наполеона везло: там, где оно стояло, тумана не было. Ясное, голубое небо, огромный шар солнца – таков пейзаж на французской позиции. Природа как бы включилась в события, благоприятствуя французам.
И от этих, не предусмотренных никем незакономерных случайностей, диспозиция оказалась пустой формальностью.
12) Так почему была проиграна война 1805 г.?
Отсутствие нравственного стимула в войне, непонятность и чуждость её целей, недоверие между союзниками, неразбериха.
«Эпоха наших неудач и срама», - так определил эту войну Л. Толстой.
II. Аустерлиц был эпохой позора и разочарований не только для России, но и для отдельных героев.
1) Не так, как хотел, вёл себя Николай Ростов.
2) С ощущением величайшего разочарования в Наполеоне, бывшим раньше его героем, лежит на Праценской горе и князь Андрей.
Наполеон представился ему маленьким и ничтожным человеком « с безучастным, ограниченным и счастливым от несчастья других взглядом».
3) Правда, ранение князю Андрею принесло не только разочарование в Наполеоне, разочарование в ничтожности славы, но и открытие нового мира , нового смысла жизни.
4) Для Пьера его Аустерлиц – женитьба на Элен – это его эпоха позора и разочарований.
Всеобщий Аустерлиц – таков итог I тома. Страшная, как и всякая война , уничтожившая человеческие жизни, эта война не имела, по Толстому, хотя бы объясняющей её неизбежной цели. Затеянная ради славы, ради честолюбивых интересов русских придворных кругов, она была непонятна и чужда народу, поэтому и завершилась Аустерлицем. Такой исход был тем позорнее, что армия могла быть мужественной и героической, когда ей хоть сколько-нибудь были понятны цели сражения, как это было при Шенграбене.
Домашнее задание:
1. Чтение II тома «Войны и мира».
2. Анализ эпизодов (по группам):
1). «Приезд Болконского в Лысые Горы. Рождение сына, смерть жены» (т. II, ч. I, гл. 9).
2). «Пьер в масонстве» (т. II, ч. II, гл. 4, 5).
3). «Первый бал Наташи Ростовой» (т. II, ч. III, гл. 15–16).
4). «Сцена охоты», «Пляска Наташи Ростовой» (т. II, ч. IV, гл. 6, 7).
